УРОК 2. ЖИТИЕ ПРЕПОДОБНОГО АНТОНИЯ ВЕЛИКОГО

ЧАСТЬ 1. ВИДЕОУРОК 

ЧАСТЬ 2. ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ

 

ОБЯЗАТЕЛЬНО К ПРОЧТЕНИЮ

"ПОСЛАНИЯ СВЯТОГО АНТОНИЯ ВЕЛИКОГО" (ЧИТАТЬ)

Послания святого Антония Великого (отрывок)

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Врач, которого Бог даровал Египту», — так описал святого Антония Великого (251–356) его друг и биограф святой Афанасий Александрийский. Не только из Египта, но из самых отдаленных частей Римской империи непрерывный поток посетителей тянулся в пустыню, чтобы увидеть отшельника Антония: священники, монахи, миряне. Одни шли за советом в каком–нибудь своем деле, другие просто хотели побыть с ним рядом, получая уроки из его молчания и находя, что само его присутствие обновляет в них надежду [ [1]]. Святой Антоний — прообраз особого и характерного для восточного христианства духовного типа старца, geron (греч.), благодатного «аввы» или духовного наставника.

Многие из слов и советов, которыми святой Антоний врачевал своих братьев христиан, дошли до нас — обработанные и в большей или меньшей мере изданные — в его Житии, составленном святым Афанасием, и в Апофтегмах, или Словах отцов пустынников [ [2]]. Однако позаботился ли сам святой Антоний о том, чтобы записать свое духовное учение — и сохранились ли эти записи? Житие сообщает нам, что он «не знал грамоты», но и при этом он вполне мог бы диктовать то, что считал нужным, своим ученикам. И в действительности, семь посланий, авторство которых традиционно относят к святому Антонию, сохранились. Их аутентичность оспаривалась, но к настоящему времени большинство исследователей признает их подлинными. (Существует, кроме того, еще двадцать посланий, которые определенно сомнительны). Если эти семь посланий действительно принадлежат святому Антонию, изначально они должны были быть написаны на коптском, родном языке местных египетских христиан. Часть этого коптского теста сохранилась; существует сирийский перевод первого послания и полная версия всех семи на грузинском и латинском.

Насколько мне известно, в настоящем издании эти семь посланий впервые появляются на английском. Их переводчик, священник и доктор богословия Дервас Читти (1901–1971), посвятил жизнь изучению раннего египетского и палестинского монашества, собрав плоды своих сорокалетних разысканий в замечательном труде Гражданство Пустыни [ [3]]. Настоящий перевод посланий он подготовил для собственного пользования, не для публикации; и хотя он подарил нескольким своим друзьям машинописные копии перевода, без сомнения, он захотел бы пересмотреть этот текст прежде, чем отдавать его в печать. Я внес в него несколько незначительных поправок, во избежание некоторых неясностей. В качестве вступления мы включили в это издание небольшую статью, подготовленную о. Дервасом для журнала Соборность [ [4]]. Она перепечатывается с любезного разрешения издателя журнала. Я снабдил ее сносками и расширил библиографию.

На первый взгляд, эти семь посланий могут показаться ничем особенно не примечательными. Требуется перечесть их не один раз, медленно и внимательно, чтобы проступил их более глубокий смысл. Тогда читатель постепенно начнет различать ведущие темы учения святого Антония, к которым он постоянно возвращается: это тема свидетельства, которое Дух Святый рождает в сознании каждого человека; это необходимость достичь само–8 -

познания, — то есть открыть в себе и полюбить наше истинное я, сотворенное по образу Божию; далее, это всецелое спасение человека, и души его, и тела; это призыв следовать Господу в Его крайнем самоуничижении и смирении; это, наконец, единство Церкви, которое обнимает и Ветхий, и Новый Завет, и Ангелов, и святых, и живущих на земле; наша взаимозависимость в общем наследстве как членов друг друга в Теле Христовом.

Эти основные темы посланий выражены в словах, которые своей прямотой и простотой напоминают Слова отцов пустынников. «Дух входит в любящее товарищество с умом», — пишет святой Антоний. «…Упорствуйте в свидетельстве, которое Дух вынашивает в уме, как дитя… Дух определяет человеку труды, которыми тот стесняет свою душу и тело, чтобы они очистились и вместе вошли в свое наследство… Узнавайте себя… Тот, кто знает себя, знает Бога… Кто знает себя, знает и всех людей… Кто может любить себя, любит всех… От ближнего — наша погибель, и жизнь наша — тоже от ближнего… Кто грешит против ближнего, грешит против себя… Все мы члены друг друга, и тело Христово, и голова не может сказать ноге: «Не нужна ты мне». И если один член страдает, все тело затронуто и страдает вместе с ним… Потому мы всеми силами должны любить друг друга. Ибо тот, кто любит ближнего, любит Бога; и кто любит Бога, любит свою душу».

Здесь мы слышим неподдельный голос пустыннического опыта.

Еп. Каллист Диоклийский Оксфорд, 1975.

ВСТУПЛЕНИЕ

17 января 356 года святой Антоний почил в уединенном пустынном приюте в горах над Красным морем, куда он удалился больше чем за сорок лет до этого. В течение месяца святой Афанасий, уже в третий раз насильственно изгнанный со своего епископского престола Александрии, скрывался от преследований (за голову его была назначена цена) и поневоле делил долгие часы уединения с монахами, чьи молитвы и чья вера всегда были для него крепкой поддержкой. В этих–то условиях он и писал как руководство для духовной жизни монахов из других мест, попросивших его о том, Житие святого Антония, которому в латинском переводе вскоре суждено было сыграть столь памятную роль в обращении блаженного Августина [ [5]], и которое доныне остается неоспоримой классикой христианской духовной традиции.

Можно радоваться, что прошли те дни, когда почтенные историки, вроде Gwatkin'a, могли говорить о «великом отшельнике Антонии, которого никогда не существовало». Зато личность святого Афанасия была для нас слишком бесспорной, чтобы без колебаний решить, в какой мере Житие представляет собой портрет реального Антония, в какой мере это создание художника. К счастью, существует немало свидетельств в других источниках — в жизнеописаниях Пахомия, Словах отцов пустынников, у Евагрия, Кассиана и других, которые подтверждают этот образ; да и качества самого Афанасия–историка (допустим, и предвзятого) в других его трудах склоняют в пользу точности того исторического очерка, который он дает нам. Больше того, мы можем теперь с достаточной уверенностью утверждать, что и семь посланий, которые еще блаженный Иероним считал принадлежащими святому Антонию, дошли до наших дней: одно послание и несколько фрагментов на коптском языке, еще одно — на сирийском, очевидно, непосредственно основанное на коптском оригинале; и все семь — в латинской и грузинской версиях пропавшего греческого перевода. Несмотря на некоторые темные места в переводах, — а если верить святому Афанасию, сам коптский оригинал должен был быть записан под диктовку, — мы чувствуем, что в посланиях с нами на самом деле говорит Антоний Жития.

Год «Миланского эдикта», 313–й, — может считаться рубежным годом «прихода эпохи» христианской Церкви. В Египте это был, вероятно, год трех знаменательных событий: вступления юного Афанасия на службу к епископу Александрийскому; крещения Пахомия и начала его подвижничества; удаления Антония во «внутреннюю пустыню» к Красному морю. Два последних события отмечают «приход эпохи» христианского монашества, хотя и не рождение его. Учитель Пахомия, Паламон, передал ему правило жизни, которому сам был обучен, и облачил его в особую монашескую одежду («схиму»), что воспринималось уже как нечто само собой разумеющееся [ [6]]. И Антоний, которому было за шестьдесят, так же провел сорок лет, вырабатывая тот образ жизни, в котором вначале не видели чего–то уникального, и чей пионерский характер только теперь раскрылся вполне. У него также были наставники в третьем столетии. Его жизнь представляет собой мост между двумя эпохами — временем мучеников и временем христианской империи.

Ключ к его пути можно найти в евангельских словах; это они, услышанные двадцатилетним мальчиком в храме, увлекли его на тропу отречения от мира: «Если хочешь быть совершенным, иди и продай все, что имеешь…». Дальше история ведет нас через полосу внутренних искушений, когда Антоний поселяется в амбаре возле своего старого дома, — вплоть до того времени, когда диавол, изгнанный из его мыслей, начинает нападать на него извне, видимым образом. Дальше путь ве–9 -

дет нас к великой битве Антония с бесами в гробнице возле селения (не образы ли древних египетских звериных богов на ее стенах отразились в облике его преследователей?), высшая точка которой — тихое откровение неотступного присутствия Христа: «Где же Ты был? Почему не показался Ты с самого начала, чтобы положить конец моим мучениям?» — «Я был здесь, Антоний; но Я ждал, чтобы увидеть твое сопротивление. И поскольку ты выстоял и не поддался, Я всегда буду тебе в помощь и прославлю тебя повсюду». Только после этого Антоний уходит в дикую местность далее, чем было принято, к старой заброшенной крепости в горах — но все еще в пределах достижимости для своих друзей, — на двадцать лет уединенной борьбы и победы, пока, наконец, друзья не взламывают его двери, — и он выходит к ним, пятидесятипятилетний, совершенный во всех смыслах греческого слова teleios — выросший в полный рост, цельный в уме и теле, с приведенной в строй, исцеленной человеческой природой, посвященный в тайны и захваченный Богом.

Теперь настает время передать другим тот образ жизни, который он обрел, предложить этот путь для тех, кто собрались вокруг него на горе и сделали его своим отцом. Но уже надвигается последнее великое гонение, и в скором времени Антоний спускается в Александрию, оказывая поддержку исповедникам и мученикам в их битве, стремясь к мученичеству, но не навлекая его на себя. Ибо битва монахов и битва мучеников — одна.

Гонение кончается, Антоний возвращается в свой старый приют. Но теперь он прославлен, и слава привлекает к нему мир: он вынужден бежать. И вот, пока он ждет лодку, которая должна перевезти его в верхнюю Фиваиду, Дух внушает ему, что лучше присоединиться к проходящему мимо арабскому каравану и отправиться с ним в трехдневный путь через пустыню к подножию высокой горы у Красного моря.

Здесь мы впервые читаем, что «ему полюбилось это место». Силы зла еще рядом, завистливые и неотступные. Но основным тоном становится теперь какая–то райская ясность: даже дикие звери слушаются его, как некогда Адама. Естественно, братия вскоре отыскивают его и продолжают осуществлять связь между ним и миром. Время от времени он спускается навестить их на «Внешней горе» возле Нила. И еще раз, видимо, всего на два дня, летом 338 года он идет в Александрию, чтобы выразить свою поддержку Афанасию против ариан. Но в целом, именно это тихое сердце молитвы на его «Внутренней горе» и должно помниться, как задний план всех битв Церкви в последующие сорок лет.

Евагрий вспоминает ответ Антония некоему философу, который спросил его, как он может вынести свое долгое одиночество, не утешаясь книгами: «Моя книга — природа сотворенных вещей, которая всегда передо мной, чтобы читать, когда я пожелаю, слова Божии» [ [7]].

Ничто так не далеко от святого Антония, как манихейский дуализм любого рода. И Житие, и послания ясно показывают, что брань его не против плоти и крови, но против невидимых сил зла (послания обходят молчанием те диавольские наваждения, которые описаны в Житии и которыми почти исчерпывается представление о святом Антонии в народной традиции). Впадая в грех, мы становимся для них телами, и наши души — логовом нечистых духов. Но тела наши были созданы для воскресения. И добрые, и злые духи равно происходят от Всеблагого Творца [ [8]]. Все это сообщает особую убедительность его бескомпромиссному воплощению принципа «дружба с миром есть вражда против Бога». Без этого и без всепроникающего чувства Церкви свидетельство святого Антония было бы лишено своего смысла.

Первое послание, согласно сирийскому списку, адресовано «братиям, обитающим повсюду», и представляет собой скорее общий трактат о монашеской жизни. Остальные ближе к собственно эпистолярному жанру. Самое пространное послание обращено к монахам Арсинои (в Фаюме) [ [9]]; Житие также говорит о связях Антония с тамошними монахами [ [10]]. Другие послания адресованы безымянным монашеским общинам — как можно предположить, разным, поскольку из послания в послание повторяются одни и те же темы, хотя каждая их вариация вносит что–то новое в общую картину учения святого. Что касается истории, послания не говорят нам об этом почти ничего, и только интересное упоминание Ария и его ереси [ [11]] позволяет предположить датировку всей серии посланий (не похоже, чтобы их разделяли большие промежутки времени) временем где–то около 338 года, когда Антоний посещал Александрию.

— 10 -

Можно сделать несколько попутных замечаний общего характера. Разные переводы напоминают нам о том, что в коптском одно и то же слово должно было обозначать и ум (греч. nous), и сердце. Это, вероятно, немаловажное обстоятельство для всей дальнейшей истории христианской духовности. Далее, в контраст к Житию и жизнеописаниям Пахомия, где имя Иисуса всегда сопровождается титулом Христос, в посланиях оно довольно часто встречается в изолированном употреблении. Чтобы не делать слишком далеких выводов из факта умолчания, отметим, что пустыня, если память мне не изменяет, вообще не упоминается ни разу, а Крест — только дважды, в повторяющейся цитате из Послания Филиппийцам.

Цитирование Священного Писания в посланиях вполне отвечает тому, чего мы могли бы ожидать от человека, который всем своим знанием Священного Писания обязан исключительно внимательному слуху: разнообразные отголоски, разрозненные цитаты и, главным образом, несколько излюбленных, вновь и вновь повторяющихся стихов: Ис.53:5, Рим.8:15–18 и 32 и Флп.2:6–11. Цитаты из Евангелий, по существу, немногочисленны. Не заметно никаких следов знакомства с апокалиптической или другой апокрифической литературой, как это обнаруживается в посланиях ученика и последователя Антония, аввы Аммона.

Ведущая тема всех посланий — постоянство дела спасения, которое совершает Бог: «Не один только раз посетил Бог Свои создания». Первый раз Он посетил их Законом Своего Завета, вложенным в человека: Авраам приводится как образец такого посещения. Когда же этот насажденный в сердце закон иссох, Господь послал Моисея, чтобы дать нам писаный Закон; и Моисей «заложил для нас основание Дома Истины, который есть Вселенская Церковь». (Это чувство единства Церкви Ветхого и Нового Заветов проявляется и в обычном для Антония обращении к своим братиям, как к «святым чадам Израиля по умной их сущности — noera ousia», — практика, которую подтверждает и Первое Житие Пахомия, где вспоминается, как Антоний говорил о Орсисии, как об «истинном Израиле», и о насельниках Табениссы, как о «чадах израильских» [ [12]]). Моисей не завершил строительства. Пророки, в свою очередь, стали строить на его основании, но и они не могли завершить здания; они познали, что никакое творение не в силах исцелить великую рану человечества, и молили Бога, чтобы Он послал Свою милость, Единородного Сына, Саму Премудрость Отца и Образ Его, Того, кто, «будучи Богом… принял образ раба, и был послушен даже до смерти, и смерти крестной» (Флп.2:6–8). Господь «не пощадил Сына Своего Единородного ради нашего спасения, но отдал Его за нас и за наши прегрешения. И Он уничижил Себя, и ранами Его все мы исцелились. И словом силы Своей Он собрал нас со всех концов мира… и воздвиг сердца наши от земли и научил нас, что все мы члены друг другу» [ [13]].

Параллельно этому — различение трех родов призвания в первом послании: первый род призванных — это те, кто, подобно Аврааму, услышали зов «по закону любви, который в их природе и который изначальное Благо насадило в них при первом творении» и без промедления последовали ему; Кассиан в самом Антонии справедливо видит образец такого рода призвания [ [14]]. Второй род — это те, кто услышали предостережения и обещания писаного, Моисеева Закона; третьи — закосневшие грешники, которым Господь по милости Своей посылает «очищение скорбей, пока они не умягчатся и не придут в чувство, и покаются… и они также достигнут истинной жизни». За двумя этими темами следует изложение того, как Дух Покаяния ведет человека на его пути к праведности, которая сама по себе еще не есть совершенство: учит различению, без которого все подвижнические труды окажутся напрасны; познанию себя, которое несет с собой знание Бога (лишенность этого знания и делает Ария извергнутым); и, в конце концов, приводит к всыновлению, когда Христос скажет Своим ученикам: «Я уже не называю вас рабами, но братьями Моими и друзьями, ибо все, чему Отец научил Меня, Я открыл вам». Так человек обретает свободу Пришествием Христовым и «не получает духа рабства, опять в страх, но Духа Усыновления, Которым мы взываем: Авва, Отче! " и становимся наследниками Божиими и сонаследниками Святых Его. [ [15]]

При всем этом никак не исчезает и не должна исчезнуть память о Суде Божием и о падшем состоянии мира. И сам Антоний — все еще не более чем «убогий узник Христов», но поскольку он вполне уверен в «собственной безнадежности», — здесь не кажется неуместным привести слова из «Поединка Иакова» Чарлза Весли [ [16]]. Он может сказать те свои слова, которые внесены в Апофтегмата. «Я больше не боюсь Бога: я люблю Его. Ибо совершенная любовь изгоняет страх» [ [17]].

Дервас Дж. Читти